60-е годы. Несколько позже здесь же, в Москве, под руководством Н.Н.Константинова функционировала система из 7-й, 57-й и 179-й школ с общими экзаменами, базой для которой послужила 7-я, созданная ранее А.С.Кронродом, Р.С.Гутером и Н. Н. Константиновым.

Сыграли свою роль и психологические причины. Всем хочется видеть, что кто-то продолжает твое дело, и поэтому ученые небезразличны к педагогике. Можно считать, что 2-я школа была осознанной попыткой создания системы преемственности. Дынкин и как математик, и как педагог был в высшей степени профессионален, он очень тщательно обдумывал и планировал свою деятельность. Сознательно действовал и Овчинников - ибо поддержание “на ходу” такого механизма и в таких условиях требовало серьезно продуманной стратегии и тактики. Идея преемственности проникала и в сознание школьников: они видели, как их педагоги привлекают к проведению занятий своих аспирантов и студентов.

Начиналось обучение, как и положено, с экзаменов. Рассадили приехавших по классным комнатам, написали на доске задачи. Решивший задачу подходил к проверяющему, излагал, получал свой плюсик (если получал) и решал дальше. По истечении некоторого времени тем, кто набрал определенное количество плюсиков, раздали бланки заявлений: “Прошу принять меня...”.

Конкурс составлял до 8 человек на место.

Первая четверть во 2-й школе была тяжелой. Все привыкли у себя ходить в первых учениках. А тут все было интересно и вроде понятно, но почему-то оценки снизились и появились какие-то непонятные тройки и двойки.

У некоторых еще оказался учителем русского языка А.В.Музылев, который строго следовал формальным правилам, снижая на балл за орфографическую или две синтаксические ошибки, и иногда получалось “минус 14”, так что “кол” был недосягаемой вершиной для очень многих. А за каждую ошибку полагалось делать упражнение из Розенталя. Это был курс для поступающих на журфак, все тексты - из русской классики, а упражнения — по нескольку страниц.

К счастью, у человека имеется такое свойство - обучаемость. И во второй четверти стало легче, оценки начали выправляться.

Отсев во 2-й школе был довольно большой, в том числе и внутренний - путем перехода в более легкие параллели, например из трехгодичной в двухгодичную. В других математических школах отсев был меньше - как следствие менее жестких требований или, как в 7-й, более жесткого отбора.

Во 2-й и 7-й школах было одновременно два курса математики - школьной и высшей. Кроме того, во 2-й школе читали много коротких дополнительных курсов (иногда факультативно). Курсов физики во 2-й школе тоже было одновременно два, причем тот, который считался школьным, читался по Ландсбергу. Нагрузки были очень большими даже на уроках физкультуры, и, несмотря на это, по вечерам в зале “в охотку” играли в волейбол и баскетбол.

Школьников учили работать с серьезной наукой и по серьезной литературе. В параллельных классах содержание курсов высшей математики было разным. В результате школьники узнавали, что математика - это не “предмет”, а, выражаясь высокопарно, целый мир; они держали в руках разные книги, обсуждали со своими соучениками разные проблемы, они, наконец, узнали, что можно учить разным вещам. Для школьников это было открытием.

К ученикам относились всерьез. На них тратили огромное время. Было ощущение, что все делают общее дело. Учитель, после уроков беседующий с учениками, был нормальным явлением. Преподаватели знали предмет, умели учить, были думающими людьми, учили думать и выкладывались. Это очень хорошо чувствовалось, создавало определенную культурную атмосферу.

Оригинальная система существовала в 7-й школе. Ученики под руководством наставника и путем решения задач сами строили курс высшей математики. Объем пройденного материала был при этом, конечно, меньше, чем во 2-й школе. Такая система развивала несколько иные способности - “конструкторские”. В 1963 -1966 гг. самой сильной по математической подготовке школой Москвы считалась именно 7-я. Наибольшее число грамот на олимпиадах МГУ получали ученики 18-го интерната при МГУ и этой школы. После ухода Гутера и Кронрода 7-я школа уступила свое место в “табели” 2-й.

Часть курса высшей математики читал В. И. Левин. Он мог прочесть совершенно замечательную лекцию по любому вопросу, входившему в программу классического математического образования. Тряпкой он почти не пользовался, а когда лекция кончалась, на доске оставался готовый конспект, где даже расположение материала отражало логику лекции. Когда аудитория нуждалась в отдыхе, он рассказывал истории, происшедшие или якобы происшедшие с математиками древности. Это была и разрядка, и дополнительное образование. После двухчасовой лекции никто не чувствовал себя усталым. Когда Левин преподавал в МГПИ, он иногда читал лекции по математике на английском, немецком или французском - по просьбе преподавателей иностранных языков, чтобы студенты познакомились с профессиональной лексикой.

Сам он был учеником одного из крупнейших математиков современности - Харди, работал в Геттингене. В 1934 г. ему, как и многим другим, предложили вернуться. Многое к тому времени уже стало ясно, но у людей были родственники... Он вернулся. Ему сказали, что все эти ваши буржуазные степени и звания недействительны, у нас тут введены звания кандидата и доктора наук, так что извольте. Он в течение года сделал две работы и защитил две диссертации. В эпоху борьбы с врачами-вредителями и вредителями всех других специальностей его выкинули из МЭИ, где он создал кафедру и был ее заведующим.

Одним из основателей школы, как уже говорилось, был Дынкин. Он был и от природы одарен неплохо, но вдобавок настолько культурен, что сознавал необходимость тренировки своих способностей. Отсюда чтение бесчисленных стихов на некоем вечере, на который мы еще попадем; он знал “Илиаду” и “Одиссею” на языке оригинала, китайские иероглифы и еще многое другое.

Что приводило людей преподавать во 2-ю и некоторые другие школы? Потребность в педагогической деятельности, желание научить тому, что сам умеешь хорошо и от чего сам получаешь удовольствие. Желание увидеть продолжение. Желание его создать. Желание общения с молодежью и вообще интерес к жизни, А в некоторых случаях “приманкой” был собственный ребенок. Человек начинал преподавать в его классе или потоке, потом входил во вкус и...

В 1966-1967 гг. сюда началось паломничество преподавателей высшей школы (МГУ, Физтеха и т.п.), которые хотели вести во 2-й школе факультативы. Они вывешивали в школе объявления (как в лучшие годы на мехмате) - был момент, когда висело больше тридцати. Например, факультативный курс физики читал В.П.Смилга. Это был курс, который демонстрировал... примерно об этом Сэндс написал: “Когда Фейнман входил в аудиторию, на его губах играла улыбка. И все понимали, что эта улыбка отражает радость от общения с физикой”.

Школьники бегали на все олимпиады, о которых узнавали. Главная проблема была - что делать, если две олимпиады попадают на одно и то же воскресенье. Участие в олимпиадах ощущалось как праздник. Позже учителя начали заманивать школьников на олимпиады посулом дополнительных пятерок в журнал. Для выпускника этих школ и тех лет это звучит нелепо. Учителя знать не знали, куда ходят ученики, - это было нужно и интересно им самим.

Позже произошла некоторая эволюция - и уровня олимпиад, и, что важнее, отношения к жизни. Например, в 57-й школе, которая сейчас - одна из самых сильных школ Москвы, учителя настоятельно не советуют ученикам ходить на “всякие” олимпиады - нечего ерундой заниматься, учиться надо. Но современные школьники достаточно серьезны и без нас: четверть старшеклассников Москвы зарабатывают, и в физматшколах этот процент не ниже. Нужно ли внедрять в них серьезность дополнительно?

Тогдашних школьников 2-й школы можно было условно разделить на три категории. Первые хорошо учились. Вторые в школе жили, а учились - лишь чтобы не вылететь. Третьи успевали и учиться, и жить. Для этого надо было быть или очень талантливым, или очень организованным.

В школе случалось все то же, что и в обычной школе. И мелкое хулиганство - кидание тряпками, пакетами с водой с пятого этажа во двор... Курение, алкоголь и надписи на стенах туалетов? Случалось, но не от скуки, не потому, что некуда было себя деть - интересно же попробовать. Но отсутствовала грязь в отношениях.

А вот национальный вопрос ни во 2-й, ни в 7-й школе не стоял. И это - во времена не просто государственного (что одно время было модно подчеркивать), а активного государственного антисемитизма. По-видимому, отсутствие проявлений антисемитизма в этих школах было следствием культуры, которая всегда как-то ограничивает пошлость среды.

Во 2-й школе периодически устраивались “ШУМовские вечера”, развлекательные мероприятия, затеянные Дынкиным и его десятиклассниками для учеников младших классов (младше шестых в школе тогда вообще не было). ШУМ - это Школьный универсальный магазин. Там можно было купить всяческие сувениры - какие-то марки, хлопушки, статуэтки - на деньги собственного производства, которые назывались тугриками. Их надо было зарабатывать тут же, на разных конкурсах, в основном математического содержания. Сам Дынкин читал в бесконечных количествах стихи, и узнавшие автора вознаграждались. На стенах висели листы ватмана с текстами задач и указаниями, в какую комнату бежать с решениями.

А кроме того, все еще сочиняли прозу и стихи, выпускали подпольные, подпартные и стенные газеты и развлекались как могли. Был журнал “Антиматематик” и журнал “Красный треугольник” - имелась в виду не фабрика галош, а песня Галича. Активно работал литературно-театральный коллектив (ЛТК), руководил им И.С.Збарский.

Нечто подобное имело место и в других школах, но в них это было выражено слабее, ограничивалось обычно литературным кружком. Вокруг 2-й школы был определенный круг людей, в школе не учившихся, но участвующих либо в ЛТК, либо в каких-то мероприятиях, кампаниях. Это был признак наличия центра притяжения. Когда в школе появился преподаватель истории А.А.Якобсон, он затеял чтение по субботам курса лекций по русской и советской поэзии. Лекции были популярны - их записывали на магнитофон и распространяли.

Отношение к школьникам было либеральным. Но либерализм не исключал дистанции. Зачастую она была громадной, и школьники ее хорошо ощущали - ибо понимали, в чем она состоит. Учителя знали и умели то, чего пока не знали и не умели ученики. Некоторые ученики смутно чувствовали, что на учителях лежит некая ответственность.

В то же время в каких-то вопросах дистанция была минимальной. Выходит раз директор и видит двух школьников, пьющих пиво. Он подходит, кладет им руки на плечи и приглашает к себе в кабинет. Они располагаются у него на диване. Через некоторое время заходит в кабинет кто-то из преподавательниц, он обсуждает с ней разные дела... Школьники сидят и тоскливо ждут продолжения. В конце обсуждения директор говорит преподавательнице: “И вот что я еще дум аю - надо бы пивной ларек перенеси нам в здание, а то нехорошо, выходят раздетые, могут простудиться”... Преподавательница уходит со школьниками, что-то по дороге им говорит, потом добавляет: “Что-то я еще забыла вам сказать...” - “О пиве!” - радостно подсказывают заждавшиеся обсуждения. “Да нет... что-то другое... ладно, забыла, потом вспомню”, -говорит учительница.

В советские времена на входе в вуз имелся фильтр для обеспечения правильного состава студентов - по социальной принадлежности, по национальности, по политическому лицу. Так как прием был конкурсным, то есть существовал своего рода “дефицит”, то возникла система блата, взяток, “звонков” - часть всеобщего черного рынка услуг. Отсутствие борьбы со взятками было способом оплаты услуг людей, формировавших состав студентов. Репетиторство существовало в симбиозе с этим фильтром.

Выпускники 2-й и 7-й школ, привыкшие к большим нагрузкам и определенной атмосфере, плохо вписывались в “размагничивающую” среду простого советского вуза. Конечно, в МГУ, Физтехе, МИФИ им было лучше. Как уже говорилось, в определенной мере школьные дружбы сохранились по сей день. Еще более характерно то, что принадлежность к кругу этих людей используется и сейчас, для опознания “своего”. Обычно в разговоре речь рано или поздно заходит о школе - а какая, а в каком году, каком классе...

Физматшколы вызывали раздражение. У директоров окрестных школ, так как от них уходили сильные ученики. У комсомольского начальства - уже тем, что в школе была огромная комсомольская организация с освобожденным секретарем. И в этой организации все время происходило что-то “не то”. Сначала люди не вступали, когда положено. Потом начали вступать, но давали друг другу не такие характеристики, как положено...

Школа вызывала раздражение и у учеников окрестных школ. Советского человека десятилетиями натаскивали на “чужих”. Случались и драки, однажды сам Овчинников ходил с фонарем под глазом. Конфликты между учениками 18-го интерната при МГУ и учениками окрестных школ принимали еще более тяжелую форму - тут накладывалась еще и столичная ксенофобия.

В 1966 г., когда Дынкин заканчивал свою параллель из трех десятых классов, разразилась катастрофа. В этих классах около половины учеников должны были получить медали. Такое отклонение пройти без скандала не могло. Отчасти он был связан, по-видимому, с тем, что наши советские родители стали писать жалобы, так как кому-то медали не досталось. Начались вызовы то на один ковер, то на другой, комиссии, разборки, приказы... В итоге Дынкина из школы “ушли”, хотя он и остался руководителем ВМШ МГУ. В 1967 г. за подписание письма в защиту Гинзбурга и Галанскова его уволили с мехмата. Он оказался без работы и потерял возможность - по крайней мере, легально - сотрудничать со школой.

Среди множества причин, повлекших за собой гонения, был и отъезд в Израиль математика Сивашинского, и упомянутое выше дело Сигаловского.

Когда в 1972 г. бывшие выпускники пришли на очередной, официально объявленный вечер встречи, они увидели запертые двери. А потом кто-то из новой администрации вызвал наряд милиции...

Эти школы - единственный бесплатный путь подготовки в вуз (кроме последних бесплатных вечерних физматшкол при вузах). Поэтому в них поддерживается конкурс до б человек на место, а это позволяет формировать сильный состав. Особенно серьезно проводятся экзамены в 57-ю школу, где они состоят из письменной работы и затем - до пяти устных экзаменов. При формировании класса учитывается работоспособность коллектива в целом. Это свидетельствует о глубоко продуманном подходе. Принимаются наиболее сильные ученики, а остальные - с учетом того, какую среду они составят для предполагаемых лидеров.